Письменный стол

Особенно дорог мне небольшой письменный стол из мореного черного дуба. Стол этот стоял некогда в комнате моего дядюшки Ивана Никитича, хорошо знавшего столярное дело. В те времена мореный дуб добывали в небольшой нашей речке, носившей древ­нее имя — Гордота. Когда-то, в незапамятные времена, по берегам речки росли зеленые дубравы. Ста­рые, подмытые в половодье весенней водой, деревья сами падали в речку. Толстые их стволы заносил пе­сок и речной ил. Известно, что дуб в воде не гниет. Бог знает, когда росли эти могучие дубы! Быть мо­жет, при Иване Грозном или царе Петре? Покрытые илом и песком стволы, быть может, сотни лет пролежали на дне реки... Теперь уже нет мореного дуба, из которого некогда делалась ценная мебель.

Из песчаного дна обмелевшей реки на моих гла­вах выкапывали стволы мореного дуба, канатами вы­таскивала на берег, топорами обрубали остатки сучь­ев и корней. Вытащенные стволы дубов сушили и от­возили к нашему двору. Помню, как длинными пи­лами, уложив их на высокие козлы, распиливали стволы на доски. Темные доски эти лежали под кры­шей нашего деревенского амбара. Изредка я забирался на чердак, бродил по сложенным сухим доскам.

Помню, как делали этот стол. Работал похожий ни цыгана столяр и плотник Петр с густыми курчавы­ми волосами, спускавшимися на его лоб. Иван Ни­китич усердно помогал ему в тонкой столярной работе.      Помню крепкие, умелые руки Петра, верстак, на котором он выстругивал тонкие доски, лежавшие па полках и висевшие на бревенчатой стене столяр­ные инструменты. Из-под рубанка и фуганка над пальцами Петра курчавились темные стружки. Мне всегда нравилась столярная и плотничья работа, за­пах сухих досок и стружек, наполнявший деревен­скую избу. Новый стол стоял у окна в комнате Ива­на Никитича. Там же стоял сохранившийся у меня небольшой ясеневый комод, сделанный руками того же Петра.

Старинный красивый стол я некогда перевез из смоленской деревни в Гатчину, из Гатчины в Ленин­град, из Ленинграда в мой карачаровский домик на берегу Волги. За этим столом я написал большин­ство моих ранних рассказов. Я и теперь сижу у мо­его любимого стола, диктую. Разумеется, за долгие годы и во время перевозок он утратил свой прежний изящный вид. Исчезла точеная решетка, отгораживающая  задний край стола. Эта решетка не позволяла сваливаться на пол лежавшим на столе рукописям и бумагам (точно такую решетку некогда видел я на письменном столе Льва Толстого в Ясной Поляне).

Но и теперь прочен мой старый стол. Я люблю сидеть за ним, вспоминать давние времена моего детства, Ивана Никитича, любовь, которая объединяла простую нашу семью. Вспоминать черноволосого, кур­чавого Петра, умелые его рабочие руки. Вспоминать окружавших меня добрых людей, реку, пруд, пер­вые мои путешествия, поля и лес, где я увидел и полюбил природу, родную землю, которую все называли своею матерью, кормившей нас и поившей.

Есть и другие предметы и вещи, сохранившиеся от далекого детства. Вот маленький раскидной столик чистого красного дерева, принадлежавший кочановской бабке, описанной мною в повести «Детство». Разломанный столик этот я нашел на чердаке ста­рого бабкиного дома, в котором мы тогда проживали. Столик был засижен ночевавшими на чердаке кура­ми. Мне пришлось привести его в порядок, и гости мои любуются чудесным, красивым столиком. По словам опытных людей, стол этот был сделан а Гол­ландии, в старинные времена служил для игры в карты.

А вот и другой стол — с мраморной столешницей, на котором из кусочков отполированного мрамора изображена шахматная доска. Кто владел этим сто­ликом в прошлые, забытые теперь времена?