Глава десятая
Таечкины сказки

Затем слева вышел Муми-папа в небрежно накинутом плаще, повернулся лицом к публике и дрожащим голосом продекламировал:

 

Узы дружбы, родства — всё рвётся,

коль долг меня призывает.

Ах, лишусь ли короны своей

в пользу сестры моей внука?..

 

Муми-папа заметил, что прочёл неверно, и поправился:

 

Ах, лишусь ли короны своей

в пользу сестры моей внучки?

 

Муми-мама высунулась из-за кулис и прошептала:

— Так ли? Должна ль мне корону отдать сестрица невестки?

— Да, да, да, — сказал Муми-папа. — Через это я перескакиваю.

Он сделал шаг в сторону дочери Мимлы — она пряталась за зеркальным шкафом — и сказал:

— Вострепещи, о неверная мимла, и слушай, как ужасный лев в ярости сотрясает свою клетку и рычит от голода на луну!

Тут наступила долгая пауза.

— …от голода на луну! — громче повторил Муми-папа.

Ничего не произошло.

Он повернулся налево и спросил:

— Почему лев не рычит?

— Я не могу рычать, прежде чем Хомса не подымет луну, — сказала Эмма.

Хомса высунулся из-за кулис.

— Миса обещала сделать луну, да так и не сделала, — сказал он.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал Муми-папа. — Миса может сейчас же выходить, потому что, не знаю, как у других, а у меня пропало настроение.

Миса медленно вышла на сцену в красном бархатном платье. Она долго стояла, прикрыв лапами глаза, и входила во вкус, как это — быть примадонной.

Это было чудесно.

— О, какая радость, — тихо прошептала Миса, неверными шагами подошла к рампе и протянула руки к публике.

Хомса в комнате освещения включил аппарат, создающий ветер.

— У них что, есть пылесос? — спросил ежонок.

— Тихо! — сказала ежиха.

Миса начала мрачно декламировать:

— О, как сердце взыграет в тот миг, как глава твоя треснет…

Она сделала порывистый шаг, наступила на подол платья и полетела через рампу вниз, в лодку ежа.

Зрители закричали ура и подняли Мису на сцену.

— Не принимайте близко к сердцу, барышня, — сказал один пожилой бобёр, — и немедля отрубите ей голову!

— Кому? — удивлённо спросила Миса.

— Сестре вашей внучки, разумеется, — поощрительно сказал бобёр.

— Они всё поняли не так, — прошептал Муми-папа Муми-маме. — Будь добра, поскорее выходи на сцену!

Муми-мама поспешно подобрала юбки и вынырнула на сцену с приветливым, чуть застенчивым выражением на лице.

— О пустыня, скорей спрячь лицо: дурное известье несу я! — радостно возвестила она. — Отбыл коварно твой сын, ваши души во лжи погрязают.

 

Роковая ночь,

Роковая ночь,

Роковая ночь! —

 

пропела Эмма, словно на обедне.

Муми-папа с беспокойством смотрел на Муми-маму.

— Введите льва, — подсказала она.

— Введите льва, — повторил папа. — Введите льва, — неуверенно сказал он ещё раз. И наконец громко крикнул: — Давайте льва!

За сценой раздался громкий топот. И наконец вышел лев.

Его составляли два бобра — один был в передних лапах, другой в задних. Публика радостно загоготала.

Лев помедлил, подошёл к рампе, раскланялся и отошёл на середину сцены.

Публика захлопала в ладоши и начала подаваться до дому.

— Это ещё не конец! — крикнул Муми-папа.

— Дорогой мой, — сказала Муми-мама, — они опять заявятся завтра. Эмма говорит, премьеры никогда не проходят хорошо, если на генеральной репетиции не бывает какой-нибудь маленькой неудачи.

— Верно, она это говорила, — успокоенный, сказал Муми-папа. — Во всяком случае, в нескольких местах они всё же смеялись! — радостно добавил он.

Миса отошла в сторонку, чтобы унять сердцебиение.

— Они аплодировали мне! — прошептала она про себя. — Ах, я так счастлива. Никогда, никогда ещё я не была так счастлива.