Глава четвёртая

— Пуговица всех пуговиц, — изнеможённым голосом молвил он. — Что такого я сделал, что мне так дурно? О эта жизнь, эти огорчения, эти хлопоты… Вы только посмотрите на мою коллекцию! Увы мне, злосчастному!

Скалотяп тоже выбрался из банки и, потянув носом воздух, сказал:

— Я хочу есть.

— Прошу прощенья! — воскликнул Зверок-Шнырок. — Подумать только, ведь надо готовить еду…

— Успокойся, — сказал я. — Я приготовлю кофе.

Направляясь на нос, я бросил смелый взгляд на море поверх оборванного леера и подумал: уж теперь-то я, во всяком случае, и о тебе узнал массу нового. И о кораблях! И об облаках! В следующий раз я уже не стану зажмуриваться и притворяться маленьким!

Когда кофе поспел, над миром встало солнце. Ласково и приветливо пригревало оно мой прозябший животик и придавало мне мужества. Я вспомнил, как всходило оно в первый день моей свободы после моего исторического побега, как сияло оно в то утро, когда я построил дом на песке. Я родился в августе под гордыми знаками Льва и Солнца, и мне было предопределено следовать путём приключений, начертанным моими путеводными звёздами.

Подумаешь, штормы! Их смысл, очевидно, в том что после можно любоваться восходом солнца. Ну а штурманская рубка украсится новой золотой шишкой. Я пил кофе и был доволен.

 

Но вот перевёрнута страница, и я приступаю к новой главе моей жизни. Земля по носу, большой одинокий остров посреди моря! Величественный силуэт незнакомого побережья!

Я стал на голову и крикнул:

— Фредриксон! Теперь опять должно что-то произойти!

Зверок-Шнырок мигом перестал дурно себя чувствовать и принялся готовить банку к высадке на берег. Скалотяп до того разнервничался, что укусил самого себя за хвост, а Фредриксон возложил на меня задание отполировать всю уцелевшую арматуру. (Супротивка вовсе ничего не делал.) Мы плыли прямо к незнаемым берегам. Вверху на высоком холме виднелась какая-то башня, похоже, маяк. Башня эта тихонько шевелилась, потягивалась, извивалась — довольно-таки удивительный феномен! Но у нас было столько дел, что мы вскоре перестали обращать на нее внимание.

Когда «Марской аркестр» подошёл к берегу, все собрались у поручней, гладко причёсанные, с вычищенными зубами и хвостами.

И тут где-то над нашими головами прогремело, и мы услышали следующие ужасные слова:

— Ха! Морра меня забери, если это не Фредриксон и его очумелая компашка! Ну, теперь-то я до вас добрался!

Чёрт подери! Это был друнт Эдвард, и страшно злой к тому же.

— Вот какие анекдоты приключались со мною в молодости, — сказал Муми-папа и закрыл книгу.

— Почитай ещё! — воскликнул Снифф. — Что произошло потом? Друнт хотел затоптать вас насмерть?

— В следующий раз, — загадочно произнёс Муми-папа. — Ты заинтригован, да? Но, видишь ли, это один из трюков сочинительства — закончить главу на самом ужасном месте.

Сегодня Муми-папа лежал на песчаном берегу со своим сыном, Снусмумриком и Сниффом. В то время как он читал им об ужасном шторме, их взгляды блуждали по морю, которое беспокойно, как ему и положено поздним летом, накатывало свои волны на берег.

Им представлялось, как «Марской аркестр» летит, словно корабль-призрак, сквозь шторм с их папами на борту.

— Воображаю, как дурно было Зверку-Шнырку в его банке, — пробормотал Снифф.

— Здесь холодно, — сказал Муми-папа. — Пройдёмся чуток?

И они побрели по водорослям к мысу. Ветер дул им в спину.

— Ты умеешь подражать голосу скалотяпов? — спросил Снусмумрик.

Муми-папа попробовал.

— Нет, — сказал он. — Ничего похожего. У них звучит так, будто трубят в жестяную трубу.

— Чуточку всё же получилось, — сказал Муми-тролль. — Папа, а разве ты потом не убежал с хатифнаттами?

— Ну что ж, — сконфуженно ответил Муми-папа, — может, так оно и было. Но это было гораздо, гораздо позже. А сейчас я раздумываю, стоит ли включать этот эпизод в мемуары!

— Мне кажется, непременно надо включить! — воскликнул Снифф. — Ты пустился потом в разгул?

— Замолчи, — сказал Муми-тролль.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка! — сказал его папа. — Смотрите-ка, там что-то лежит, прибилось к берегу. Бежим подберём!

И они побежали.

— Что это за штука такая? — спросил Снусмумрик.

Это было что-то большое, тяжёлое, и походило это что-то на луковицу. Вне сомнения, оно очень долго плавало по морю, так как сплошь обросло водорослями и ракушками. Местами на растрескавшемся дереве была видна позолота.

Муми-папа взял эту деревянную луковицу в лапы и стал рассматривать. И чем дольше он рассматривал, тем шире раскрывались его глаза, под конец он закрыл их лапами… и глубоко вздохнул.

— Дети, — сказал он торжественным и несколько дрожащим голосом, — перед вашими глазами шишка с крыши штурманской рубки речного судна «Марской аркестр»!

— О! — благоговейно произнёс Муми-тролль.

— А теперь, — продолжал растроганный воспоминаниями Муми-папа, — теперь я хочу начать новую большую главу и поразмыслить над этой находкой наедине с собой. Бегите играйте в гроте.

И Муми-папа пошёл дальше к мысу с позолоченной шишкой под мышкой слева и мемуарами под мышкой справа.

— Я был бедовый парень в молодости, — сказал он сам себе. — И не так уж я плох и сейчас! — добавил он и ликующе притопнул по песку ногой.