фон

Чья вина?


Ребята молча стояли вокруг.

– А может быть, и не будет этих наклевок? – спросил Сеня Бобров.

Мишка развёл руками:

– Я ведь не курица! Откуда мне знать! Что я понимаю в наклевках?

Тут ребята заговорили все разом, заспорили: одни говорили, что цыплята не выведутся; другие – что ещё, может быть, выведутся; третьи – что либо выведутся, либо нет. Наконец Витя Смирнов прекратил разговоры.

– Пока ещё рано спорить, – сказал он. – День ещё не прошёл. Надо продолжать работу, как раньше. А сейчас марш все по домам! У инкубатора останутся только дежурные.

Ребята разошлись по домам. Мы с Мишкой остались одни и ещё раз осмотрели все яйца, нет ли где хоть маленькой трещинки, но нигде не было никакой. Мишка закрыл инкубатор и сказал:

– Ничего, пусть будет что будет! Сейчас ещё рано волноваться. Подождём до вечера и, если ничего не будет, тогда начнём волноваться.

Мы решили не волноваться и терпеливо ждать. Но легче всего сказать – не волноваться! Мы всё‑таки волновались и через каждые десять минут заглядывали в инкубатор. Ребята тоже беспокоились и поминутно приходили. У всех был один вопрос:

– Ну как?

Мишка уже не отвечал ничего, а только пожимал плечами в ответ, так что к концу дня он так и остался с поджатыми плечами, будто они были у него к ушам приклеены.

Наступил вечер. Ребята заходили все реже и реже. Последним пришёл Витя и долго сидел у нас.

– Может быть, вы не правильно посчитали дни? – спросил он.

Мы снова стали считать дни, но оказалось все правильно. Сегодня был двадцать первый день, и вот он уже кончился, а цыплят не было.

– Ничего, – утешал нас Витя. – Подождём до утра. Может быть, они за ночь выведутся.

Я попросил у мамы разрешения ночевать у Мишки, и мы с ним решили не спать всю ночь.

Мы долго сидели у инкубатора. Разговаривать нам было не о чём. Теперь мы уже не мечтали, как прежде, потому что нам не о чём было мечтать. Скоро трамваи перестали ходить по улице. Стало тихо. За окошком погас фонарь. Я прилёг на кушетке. Мишка задремал, сидя на стуле, и чуть не свалился с него. Тогда он перебрался ко мне на кушетку, и мы заснули.

Наутро картина не переменилась. Яйца по‑прежнему лежали в инкубаторе и все были целенькие. Внутри не было никакого шума.

Все ребята были разочарованы.

– Почему же так вышло? – спрашивали они. – Ведь мы, кажется, все правильно делали!

– Не знаю, – говорил Мишка и разводил руками. Один я знал, в чём дело. Конечно, зародыши погибли ещё тогда, когда я проспал ночью: они остыли, и жизнь оборвалась на полпути. Мне было очень совестно перед ребятами. Ведь это из‑за меня они напрасно трудились! Но я не мог никому об этом сейчас сказать и решил признаться когда‑нибудь потом, когда этот случай немного забудется и ребята перестанут жалеть о цыплятах.

В школе в этот день нам было особенно грустно. Все ребята как‑то сочувственно поглядывали на нас, будто над нами стряслась какая‑то особенная беда, а когда Сеня Бобров вздумал, по привычке, назвать нас «инкубаторщиками», то все на него набросились и стали стыдить. Нам с Мишкой даже было неловко.

– Пусть бы лучше ребята ругали нас, – говорил Мишка.

– За что же нас ругать?

– Ну, они столько работали из‑за нас. Они имеют право сердиться.

После школы ребята наведались к нам, а потом уже весь день не приходил никто. Только Костя Девяткин иногда приходил. Он один ещё не разочаровался в инкубаторе.

– Вот видишь, – говорил Мишка мне, – теперь все ребята на нас рассердились. А за что на нас сердиться? С каждым может случиться неудача.

– Ты ведь сам говорил, что они имеют право сердиться.

– Имеют! Конечно, имеют! – отвечал с раздражением Мишка. – Ты тоже имеешь право на меня сердиться. Это я во всём виноват.

– Почему ты виноват? Никто тебя не винит. Ни в чём ты не виноват, – ответил я.

– Нет, виноват. Только ты не очень сердись.

– Да за что же сердиться?

– Ну за то, что я такой неудачливый. Такое уж моё счастье, что я все порчу, к чему только не прикоснусь!

– Нет это я все порчу, – говорю я. – Я сам виноват во всём.

– Нет, я виноват: это я погубил цыплят.

– Как же ты мог погубить их?

– Я тебе расскажу, только ты не очень сердись, – сказал Мишка. – Один раз я под утро заснул и не уследил за градусником. Температура поднялась до сорока градусов. Я поскорее открыл инкубатор, чтоб яйца остыли, но они, видно, уже успели испортиться.

– Когда же это случилось?

– Пять дней назад.

Мишка взглянул на меня исподлобья. Лицо у него было виноватое и печальное.

– Можешь успокоиться, – говорю я ему, – яйца испортились гораздо раньше.

– Как – раньше?

– Ещё до того, как ты проспал.

– Кто же их испортил?

– Я.

– Как?

– А я тоже проспал, а температура упала, и яйца погибли.

– Когда же это случилось?

– На десятый день.

– Что же ты до сих пор молчал?

– Ну, мне совестно было признаться. Я думал – может быть, это ничего и зародыши выживут, а они вот не выжили.

– Так, так, – пробормотал Мишка и сердито посмотрел на меня. – Значит, из‑за того, что тебе совестно было признаться, все ребята должны были даром трудиться, а?

– Но я ведь думал, что как‑нибудь обойдётся. Все равно ребята сами бы решили продолжать дело, чтобы узнать, погибли зародыши или нет.

– «Сами решили»! – передразнил меня Мишка. – Вот и нужно было сказать, чтоб все вместе решили, а не решать самому за всех!

– Послушай, – говорю я, – что ты кричишь на меня? А разве ты сам сказал кому‑нибудь, когда не уследил за температурой? Ты ведь тогда тоже решил за всех!

– Верно, – говорит Мишка. – Я свинья! Бейте меня!

– Никто тебя бить не собирается. А ребятам ты всё‑таки не говори про это, – сказал я.

– Завтра же расскажу! Про тебя я говорить ничего не буду, а про себя расскажу. Пусть все знают, какая я свинья! Пусть это будет как наказание мне!

– Ну, тогда и я все про себя расскажу, – говорю я.

– Нет, ты лучше не рассказывай.

– Почему?

– Ребята и так смеются, что мы с тобой все вдвоём делаем: и в школу ходим всегда вдвоём, и уроки учим вдвоём, и даже двойки получаем вдвоём. А теперь скажут: и на дежурстве проспали вдвоём.

– Ну и пусть, – говорю, – смеются. Что мне, легче будет, если только над тобой будут смеяться?

 







 

РЕКЛАМА

 

Разработано jtemplate модули Joomla