За стальной решёткой

Карроинги зевнул, широко открыв рот. Снова закрыл его. Он подумал: пройтись, что ли, до конца дворика? Сотни раз он уже проделывал этот путь – нет, тысячу! – а что ещё ему было здесь делать? Хоть бы муха села на засохшее чайное дерево, тогда бы он развлёкся, ловя её.

Карроинги высоко и грациозно поднял свою трёхпалую ногу. Он не спешил. Не стоило давать волю естественному желанию ходить огромными шагами – тогда он слишком быстро достигнет конца дворика. Он взобрался на покрытый гравием холм, обошёл слева свою миску с водой и, лишь на миг ускорив шаг, достиг уже цели.

Его встретила стальная решётка высотою в шесть футов. Чайное дерево росло здесь, но, сколько ни вглядывались быстрые карие глаза Карроинги, мухи они так и не нашли на дереве. Ну что ж, опять назад. Он зевнул, обнажив большой ярко-розовый рот.

В соседней клетке послышалось движение. Там находился его двоюродный брат – африканский страус. Он высоко взмахивал крыльями. Карроинги не мог так: ведь у него не было крыльев или, вернее, были, но такие маленькие, что со стороны они были лишь едва заметны. Конечно, он не мог ими по-настоящему размахивать. Но зато у него на каждой ступне было по три пальца против двух у его африканского сородича. Да ещё пятка, которой у того не было и в помине.

Достигнув высокой и толстой решётки, разделявшей их загоны, Карроинги так вытянул шею, что клюв его прошёл между стальными прутьями.

Другой страус, в последний раз взмахнув крыльями, сделал то же, и они в течение нескольких секунд с удовольствием тёрлись друг о друга клювами, сохраняя полное молчание.

По другую сторону дворика Карроинги в этом небольшом зоопарке жил ещё один его брат – казуар. В его загоне было больше деревьев, потому что казуар очень любил тень и прохладу, тогда как Карроинги нравилось солнце. Блестящее жемчужно-чёрное оперение и мозолистый гребешок на голове казуара соответствовали его степенным привычкам. Он жил сам по себе, не вмешиваясь в чужие дела.

Карроинги снова поднялся на холм, расположенный в его дворике. Вернулся обратно. Остановился, чтобы попить из корытца: опустил клюв в свежую воду, потом запрокинул голову, чтобы вода могла медленно пройти в горло.

И когда он проделывал это, мысли его незаметно перенеслись к дням далёкого прошлого – к картинам, потускневшим со временем, хотя болезненная радость, сопровождавшая эти воспоминания, была жива, как и прежде. Воспоминания заволокли сознание Карроинги, как запах дыма от горящего эвкалипта, голубой спиралью подымающегося вверх, одновременно едкого и сладкого, пахучего и въедающегося в ноздри и в память…

 


 

РЕКЛАМА

 

Загрузка...